Неточные совпадения
На это обыкновенно замечали другие чиновники: «Хорошо тебе, шпрехен зи дейч Иван Андрейч, у тебя
дело почтовое: принять да
отправить экспедицию; разве только надуешь, заперши присутствие часом раньше, да возьмешь с опоздавшего купца за прием письма в неуказанное время или перешлешь иную посылку, которую не следует пересылать, — тут, конечно, всякий будет святой.
В этом, казалось, и заключалась главная цель связей его с старым повытчиком, потому что тут же сундук свой он
отправил секретно домой и
на другой
день очутился уже
на другой квартире.
На другой
день он тотчас же
отправил нарочного в Кизляр за разными покупками; привезено было множество разных персидских материй, всех не перечесть.
— А я в то утро, как увели вас, взяла корзинку, будто
на базар иду, а сама к Семену Васильичу, к Алексею Семенычу, так и так, — говорю. Они в той же
день Танечку
отправили в Кострому, узнать — Варя-то цела ли?
—
Отправлять на Орел, там разберут. Эти еще зажиточные, кушают каждый
день, а вот в других дачах…
— Сорок три
дня, 1225 рублей, а выдали нам
на харчи за все время 305 рублей. И — командуют: поезжайте в Либаву, там получите расчет и работу. А в Либаве предусмотрительно взяли у нас денежный документ да, сосчитав беженцами,
отправили сюда.
Наконец объявлено, что не сегодня, так завтра снимаемся с якоря. Надо было перебраться
на фрегат. Я последние два
дня еще раз объехал окрестности, был
на кальсадо,
на Эскольте,
на Розарио, в лавках. Вчера
отправил свои чемоданы домой, а сегодня, после обеда,
на катере отправился и сам. С нами поехал француз Рl. и еще испанец, некогда моряк, а теперь commandant des troupes, как он называл себя. В этот
день обещали быть
на фрегате несколько испанских семейств, в которых были приняты наши молодые люди.
Знаете что, — перебил он, — пусть он продолжает потихоньку таскать по кувшину, только, ради Бога, не больше кувшина: если его Терентьев и поймает, так что ж ему за важность, что лопарем ударит или затрещину даст: ведь это не всякий
день…» — «А если Терентьев скажет вам, или вы сами поймаете, тогда…» — «
Отправлю на бак!» — со вздохом прибавил Петр Александрович.
У Вусуна обыкновенно останавливаются суда с опиумом и отсюда
отправляют свой товар
на лодках в Шанхай, Нанкин и другие города. Становилось все темнее; мы шли осторожно. Погода была пасмурная. «Зарево!» — сказал кто-то. В самом
деле налево, над горизонтом, рдело багровое пятно и делалось все больше и ярче. Вскоре можно было различить пламя и вспышки — от выстрелов. В Шанхае — сражение и пожар, нет сомнения! Это помогло нам определить свое место.
Дело в том, что одному «малютке» было шестнадцать, а другому четырнадцать лет, и Крицкая
отправила их к дяде
на воспитание, подальше от себя, чтоб они возрастом своим не обличали ее лет.
Нищий-аристократ берет, например, правую сторону Пречистенки с переулками и пишет двадцать писем-слезниц, не пропустив никого, в двадцать домов, стоящих внимания.
Отправив письмо,
на другой
день идет по адресам. Звонит в парадное крыльцо: фигура аристократическая, костюм, взятый напрокат, приличный.
На вопрос швейцара говорит...
Забирают обходом мелкоту, беспаспортных, нищих и административно высланных.
На другой же
день их рассортируют: беспаспортных и административных через пересыльную тюрьму
отправят в места приписки, в ближайшие уезды, а они через неделю опять в Москве. Придут этапом в какой-нибудь Зарайск, отметятся в полиции и в ту же ночь обратно. Нищие и барышники все окажутся москвичами или из подгородных слобод, и
на другой
день они опять
на Хитровке, за своим обычным
делом впредь до нового обхода.
Рядом с воротами стояло низенькое каменное здание без окон, с одной дверью
на двор. Это — морг. Его звали «часовня». Он редко пустовал. То и
дело сюда привозили трупы, поднятые
на улице, или жертвы преступлений. Их
отправляли для судебно-медицинского вскрытия в анатомический театр или, по заключению судебных властей, отдавали родственникам для похорон. Бесприютных и беспаспортных отпевали тут же и везли
на дрогах, в дощатых гробах
на кладбище.
Прошло с год,
дело взятых товарищей окончилось. Их обвинили (как впоследствии нас, потом петрашевцев) в намерении составить тайное общество, в преступных разговорах; за это их
отправляли в солдаты, в Оренбург. Одного из подсудимых Николай отличил — Сунгурова. Он уже кончил курс и был
на службе, женат и имел детей; его приговорили к лишению прав состояния и ссылке в Сибирь.
Легко может быть, что в противном случае государь прислал бы флигель-адъютанта, который для получения креста сделал бы из этого
дела заговор, восстание, бунт и предложил бы всех
отправить на каторжную работу, а государь помиловал бы в солдаты.
Случилось это так: в то время, как меня
отправляли в Пермь, Зонненберг собирался
на Ирбитскую ярмарку. Отец мой, любивший всегда усложнять простые
дела, предложил Зонненбергу заехать в Пермь и там монтировать мой дом, за это он брал
на себя путевые издержки.
Он злоупотребление влияний довел донельзя; например,
отправляя чиновника
на следствие, разумеется если он был интересован в
деле, говорил ему: что, вероятно, откроется то-то и то-то, и горе было бы чиновнику, если б открылось что-нибудь другое.
В половине 1825 года Химик, принявший
дела отца в большом беспорядке,
отправил из Петербурга в шацкое именье своих братьев и сестер; он давал им господский дом и содержание, предоставляя впоследствии заняться их воспитанием и устроить их судьбу. Княгиня поехала
на них взглянуть. Ребенок восьми лет поразил ее своим грустно-задумчивым видом; княгиня посадила его в карету, привезла домой и оставила у себя.
Утром был довольно сильный мороз (–10°С), но с восходом солнца температура стала повышаться и к часу
дня достигла +3°С. Осень
на берегу моря именно тем и отличается, что
днем настолько тепло, что смело можно идти в одних рубашках, к вечеру приходится надевать фуфайки, а ночью — завертываться в меховые одеяла. Поэтому я распорядился всю теплую одежду
отправить морем
на лодке, а с собой мы несли только запас продовольствия и оружие. Хей-ба-тоу с лодкой должен был прийти к устью реки Тахобе и там нас ожидать.
В малыгинском доме вообще переживалось тяжелое время: Лиодор сидел в остроге, ожидая суда, Полуянова
на днях отправляли в Сибирь.
Нагибинское
дело остановилось в неопределенном положении. За недостатком улик был выпущен и Полуянов. Выпущенный раньше Лиодор несколько раз являлся к следователю с новыми показаниями, и его опять сажали в острог, пока не оказывалось, что все это ложь. Все внимание следователя сосредоточивалось теперь именно
на Лиодоре, который казался ему то психически ненормальным человеком, то отчаянным разбойником, смеявшимся над ним в глаза. В последний раз Лиодора к следователю
отправил сам Харитон Артемьич.
Вахрушка не сказал главного: Михей Зотыч сам
отправил его в Суслон, потому что ждал какого-то раскольничьего старца, а Вахрушка, пожалуй, еще табачище свой запалит. Старику все это казалось обидным, и он с горя отправился к попу Макару, благо помочь подвернулась. В самый раз
дело подошло: и попадье подсобить и водочки с помочанами выпить. Конечно, неприятно было встречаться с писарем, но ничего не поделаешь. Все равно от писаря никуда не уйдешь. Уж он
на дне морском сыщет.
— Надо быть,
на Унже теперь. Марко Данилыч леса там
на сруб купил и по весне, около Троицына
дня, туда его
отправил.
Дня через три
отправил он
на баржу Марка Данилыча короба с книгами. Медной полушки никогда не упускал Смолокуров и потому наперед заявил Герасиму Силычу, что при случае вычтет с него какую следует плату за провоз клади и за проезд его самого.
Решил Федор Меркулыч
отправить сына в Питер, отдать его там в коммерческое училище, а отучится —
на контору куда-нибудь; пущай, дескать, к
делам приучается.
На другой
день рано поутру Меркулов
отправил с письмами двуконную эстафету. Ради верности сам
на почту ходил, сам письма сдал. Выходя из почтовой конторы, встретился с Корнеем Евстигнеевым.
С этими словами она выбежала из девичьей и нажаловалась матушке. Произошел целый погром. Матушка требовала, чтоб Аннушку немедленно услали в Уголок, и даже грозилась
отправить туда же самих тетенек-сестриц. Но благодаря вмешательству отца
дело кончилось криком и угрозами. Он тоже не похвалил Аннушку, но ограничился тем, что поставил ее в столовой во время обеда
на колени. Сверх того, целый месяц ее «за наказание» не пускали в девичью и носили пищу наверх.
Похоронили виноватую
на сельском кладбище, по христианскому обряду, не доводя до полиции и приписав ее смерть простому случаю. Егорку, которого миссия кончилась, в тот же
день отправили в украинскую деревню.
На другой же
день пришлось
отправить в богоугодное заведение — в сумасшедший дом — несчастную Пашку, которая окончательно впала в слабоумие. Доктора сказали, что никакой нет надежды
на то, чтобы она когда-нибудь поправилась. И в самом
деле, она, как ее положили в больнице
на полу,
на соломенный матрац, так и не вставала с него до самой смерти, все более и более погружаясь в черную, бездонную пропасть тихого слабоумия, но умерла она только через полгода от пролежней и заражения крови.
— Спокойся, — сказала Манефа, — спокойся теперь. Завтрашнего
дня ответ тебе дам… Часы [Утренняя служба, вместо обедни.]
отправишь, ко мне забреди. А послезавтра праздник у нас и собранье — милости просим попраздновать: со всеми матерями приходи и белицы чтоб все приходили… А
на завтра вышли ко мне, матушка, трудниц своих с пяток — в келарне бы полы подмыли да кой-где по кельям у стариц… Свои-то в разгоне по случаю праздника, все за работами… Так уж ты мне пособи.
Под именем «канонниц», или «читалок», скитские артели
отправляли в Москву и другие города молодых белиц к богатым одноверцам «стоять негасимую свечу», то есть
день и ночь читать псалтырь по покойникам, «
на месте их преставления», и учить грамоте малолетних детей в домах «христолюбивых благодетелей».
— А к тому моя речь, — впóлголоса молвил Сушило, подойдя к Патапу Максимычу, чтоб работник его не слыхал. — К тому моя речь, что ежели хочешь в покое остаться, пятьюстами целковых снабди… Тебе это плевое
дело, а мне большая подмога. Не то завтра же «репорт»
на тебя
отправлю.
— Так вот что, — слегка улыбнувшись, перебила Манефа. — Так
делу быть: Евдокею ко мне в келью, Устинью в дорогу…
На другой
день праздника мы ее и
отправим.
Французский буржуа, рантье, купец, учитель, чиновник, даже крестьянин не
отправят сына учиться в Париж, не имея возможности давать ему ежемесячно ну хоть франков полтораста, а тогда
на это можно было жить в Латинском квартале безбедно и целые
дни ничего не делать.
— Есть. До свиданья, Крафт; благодарю вас и жалею, что вас утрудил! Я бы,
на вашем месте, когда у самого такая Россия в голове, всех бы к черту
отправлял: убирайтесь, интригуйте, грызитесь про себя — мне какое
дело!
В этот же
день он выехал из дома своей жены, распростившейся с ним как с посторонним человеком, в отделение Европейской гостиницы, а вечером написал и
отправил письмо к Николаю Леопольдовичу Гиршфельду, в котором рассказал ему откровенно свое положение и требование тестя, просил его немедленно распорядиться переводом
на имя княгини Анны Васильевны Шестовой пятисот тысяч рублей через Государственный банк, произведя для этого какие он заблагорассудит обороты с его имениями и капиталами.
Когда вскоре за тем пани Вибель вышла, наконец, из задних комнат и начала танцевать французскую кадриль с инвалидным поручиком, Аггей Никитич долго и пристально
на нее смотрел, причем открыл в ее лице заметные следы пережитых страданий, а в то же время у него все более и более созревал задуманный им план, каковый он намеревался начать с письма к Егору Егорычу, написать которое Аггею Никитичу было нелегко, ибо он заранее знал, что в письме этом ему придется много лгать и скрывать; но могущественная властительница людей — любовь — заставила его все это забыть, и Аггей Никитич в продолжение двух
дней, следовавших за собранием, сочинил и
отправил Марфину послание, в коем с разного рода экивоками изъяснил, что, находясь по отдаленности места жительства Егора Егорыча без руководителя
на пути к масонству, он, к великому счастию своему, узнал, что в их городе есть честный и добрый масон — аптекарь Вибель…
На другой
день он
отправил посланного с письмом к графу Алексею Андреевичу. Он писал, что смерть Настасьи Федоровны так его расстроила, что он захворал, а потому и не может приехать. Ему не хотелось видеть ненавистной ему женщины даже мертвой.
Да и ребенка хоть завтра же вам
отправлю в приют, а потом в деревню
на воспитание, тем и
дело с концом.
В конце концов фирма щедро расплатилась с татарами, помогла пострадавшим,
отправила семьи
на родину и еще шире развила торговое
дело, конечно, понеся стотысячные убытки первое время.
— Ты, боярин, сегодня доброе
дело сделал, вызволил нас из рук этих собачьих детей, так мы хотим тебе за добро добром заплатить. Ты, видно, давно
на Москве не бывал, боярин. А мы так знаем, что там деется. Послушай нас, боярин. Коли жизнь тебе не постыла, не вели вешать этих чертей. Отпусти их, и этого беса, Хомяка, отпусти. Не их жаль, а тебя, боярин. А уж попадутся нам в руки, вот те Христос, сам повешу их. Не миновать им осила, только бы не ты их к черту
отправил, а наш брат!
С Савина за перевозку денег не спрашивали, но
отправили по этапу, выдавая ему
на харчи «дворянский порцион», то есть пятнадцать копеек в
день.
«Я
отправлю его
на несколько
дней в Варшаву, благо есть
дело, и проверю кассу без него… Если, действительно, там недостача, я знаю, что делать».
Ко
дню отбытия им наказания все формальности по отношению его выдачи были уже исполнены, и он должен был быть отвезен
на германскую границу для передачи прусским властям, которые должны были
отправить его далее в Россию без всякой задержки.
На другой
день, когда метрдотель принес ему счет, простиравшийся за тысячу рублей, он подписал
на нем: «Я ничего не ел» и
отправил князю.
Отнеся такое невнимание не более как к невежеству русского купечества, Петр Михайлыч в тот же
день, придя
на почту
отправить письмо, не преминул заговорить о любимом своем предмете с почтмейстером, которого он считал, по образованию, первым после себя человеком.
На другой
день свадьбы он уехал в Павловск и
отправил к ней оттуда двадцать пять тысяч серебром при коротеньком письме, в котором уведомлял ее о своей женитьбе и умолял только об одном, чтоб она берегла свое здоровье и не проклинала его.
Взяв рукопись, Петр Михайлыч первоначально перекрестился и, проговорив: «С богом, любезная, иди к невским берегам», — начал запаковывать ее с таким старанием, как бы
отправлял какое-нибудь собственное сочинение, за которое ему предстояло получить по крайней мере миллион или бессмертие. В то время, как он занят был этим
делом, капитан заметил, что Калинович наклонился к Настеньке и сказал ей что-то
на ухо.
— Я не буду смеяться, а посмотрю
на вас, что вы, миротворцы, будете делать, потому что эта ваша задача — наслаждаться каким-нибудь зернышком добра в куче хлама — у вас чисто придуманная, и
на деле вы никогда ее не исполняете, — отвечал Калинович и
отправил записку.
— Так; давно, как-то мельком слышал, к одному
делу приходилось. Ведь я уже говорил тебе, что знаю князя Валковского. Это ты хорошо делаешь, что хочешь
отправить ее к тем старикам. А то стеснит она тебя только. Да вот еще что: ей нужен какой-нибудь вид. Об этом не беспокойся;
на себя беру. Прощай, заходи чаще. Что она теперь, спит?